Какие меры приняло Минэнерго СССР для ликвидации последствий аварии на подведомственной ему Чернобыльской атомной электростанции?

Минэнерго СССР вместе с руководителями ЧАЭС полностью разделяет вину за происшедшую аварию. Но на случившееся оно отреагировало оперативно. Вот что вспоминает об этом работавший тогда заместителем начальника НПО «Союзатомэнерго» Е. И. Игнатенко:
«26 апреля примерно в 3 ч ночи в моей московской квартире раздался телефонный звонок. Диспетчер установленным для такого случая способом информировала, что произошла авария в Чернобыле. Выяснилось, что авария, по сообщению с ЧАЭС, радиационная с пожаром. Были еще какие-то крайние характеристики. Я сказал: «Такого не бывает». Диспетчер ответила: «Выезжайте немедленно». Потом опять звонок из диспетчерской, уже по аварийной цепочке.
В общем-то на такие случаи все действия расписаны. По правилам нас должен был собирать служебный автомобиль. Но я не стал его ждать, выскочил на улицу, поймал такси и помчался к себе в объединение. Был там не позднее половины четвертого. Но до меня уже человека два из наших подъехало.
Тут же наладили связь с ЧАЭС, с Брюха-новым. Он был на месте. Его сообщение носило успокаивающий характер. Дескать, пожар ликвидирован, реактор контролируется. Однако в районе пяти утра он все-таки сообщил, что в медсанчасть поступают люди с признаками радиационного поражения. Сообщение, конечно, чрезвычайное. И у нас встал вопрос о сборе агтрийной команды и отправке ее на место событий.
Вылетели мы из Москвы спецрейсом примерно часов в 10 утра 26 апреля. Сейчас уже и не помню всех, кто был в салоне. Вообще-то самолет оказался полным. Находились среди нас представители разных ведомств, военные.
Подлетая к Киеву, прошли над Чернобыльской станцией. С воздуха увидели, что из 4-го реактора шел столб дыма. Причем дым не был черным, а легким таким, белесым.
На аэродроме часть прибывших пересела в вертолет, а для нас подали «Икарус». Было прохладно, но солнечно. Это, напомню, было через несколько часов после аварии, часа в два-три дня. Но Припять жила спокойно. В ресторане шла какая-то свадьба. Мы разделились. Главный инженер нашего ВПО «Союзатомонерго» должен был заняться обследованием реактора с вертолета. А мне поручили отправиться на станцию в наземную разведку. За мной приехал на машине директор станции.
На АЭС я переоделся в санпропускнике и пошел на 4-й блок для осмотра внутренних частей реакторного отделения, а также прилегающей к нему части двора станции. Увидел удручающую картину: разбросанные части реактора, в том числе графитовые блоки и топливные сборки, разрушенный центральный зал. Это в общем-то окончательно убедило меня в серьезности аварии.
И если до этого были еще какие-то внутренние колебания, определенная вера в хорошее, то тут стало ясно, что мы имеем дело с самым серьезным случаем. Настолько серьезным, что найти его описание ни в какой инструкции невозможно. Значит, предстояло все додумывать самим, для того чтобы эту аварию как-то ликвидировать».
Дополняет ответ директор Всесоюзного научно-исследовательского института атомных электростанций (ВНИИ АЭС — теперь уже Минатомэнерго СССР) А. А. Абагян:
«В Минэнерго СССР я прибыл, как и Иг-натенко, где-то в половине четвертого утра 26 апреля. Приехал и министр. Мы тогда из кабинета начальника ВПО «Союзатомэнерго» Воретенникова разговаривали с Брюхано-вым, спрашиваем: «Что случилось?» Он ответил: «Взрыв, авария». Мы опять спрашиваем: «Есть ли вода в контуре реактора?» Он говорит: «Есть!» Ну раз вода есть, значит, положение более или менее. Тогда и в голову не могло прийти, какие масштабы имела авария.
У пас уж так поставлено, что в случае любой аварийной ситуации мы сами идем к реактору. И после прибытия — сначала самолетом, потом автобусом, в Припять,— мы скоро оказались на АЭС. Нас было четверо — Игнатепко, Алексеев, Конвиз и я. Направились посмотреть, что произошло. Из помещения резервного щита 3-го блока в окно увидели куски графита. Там и поняли, что авария страшная.
Первоел что пришлось делать, это проводить дозиметрические замеры. Сначала взяли карту города, поставили на ней точки. Потом вместе со специалистами станционного отдела внешней дозиметрии и Института биофизики ездили и обмеряли эти точки. И немедленно докладывали результаты председателю Правительственной комиссии. Параллельно такую же работу производили и военные.
Радиация давала себя знать в виде ощущения металлического привкуса во рту. Начался кашель, насморк.
Иногда мне приходилось самому садиться за руль машины, ста
вить рядом приборы и ехать замерять радиацию. На основании замеров и было принято решение об эвакуации населения».